Ворона, которая коллекционировала чужие эхо
На колокольне церкви Святого Варфоломея – той самой, где колокол не звонил с тысяча восемьсот какого-то года, потому что язык его украл пьяный кузнец, – жила ворона по имени Клара.
Впрочем, имя она выбрала себе сама. Подслушала, как старуха на рынке звала внучку, и решила, что Клара звучит достаточно величественно для птицы ее рода занятий.
А род занятий у нее был необычный.
Клара собирала эхо.
Каждый вечер, когда солнце сползало за крыши и город наполнялся звуками – криками торговцев, смехом детей, руганью пьяниц у таверны, – Клара расправляла крылья и летела на охоту. Она кружила над площадями, переулками и дворами, выжидая момент, когда человеческий голос, отразившись от каменных стен, начинал слабеть и умирать.
Вот тогда она его и ловила.
Щелк – клювом, как пинцетом, она выхватывала из воздуха замирающий звук и укладывала его в горло, в особый мешочек, который есть у каждой вороны. Однако обычные вороны используют его для совершенно прозаических целей.
Дома, на колокольне, она сплевывала добычу в старый медный колокол, который давно не звонил и потому превратился в превосходный сосуд для хранения чужих голосов. К полуночи колокол начинал тихо гудеть, переполненный обрывками слов. Если приложить ухо к позеленевшей меди, можно было услышать:
... а я тебе говорю, что ты...
... мама, смотри, смотри, вон...
... провалиться мне на этом самом...
... люблю, слышишь, люб...
Целые фразы не сохранялись. Только обрывки, огрызки, хвосты слов – все то, что люди выбрасывали в воздух, не задумываясь, куда это денется потом.
Клара была убеждена, что из этого сырья можно приготовить нечто великое.
Она называла это Эликсиром.
Рецепт она нашла в книге, которую невозможно было прочитать. Книга была написана дождем на пыльном чердачном окне и высохла быстрее, чем Клара успела запомнить все слова. Но кое-что она уловила.
Три крика гнева. Один крик радости. Семь обрывков колыбельных. Четырнадцать ругательств (желательно изобретательных). Одно-единственное слово прости, сказанное искренне.
Все это нужно было перемешать в колоколе в ночь, когда луна стоит в зените, и ударить по колоколу тем самым языком, который украл кузнец.
Что должно было произойти дальше, в книге не говорилось. Ту часть текста смыло голубиным пометом.
Гнев давался легко. Город был полон гнева. Клара могла за одну ночь набрать столько яростных воплей, что колокол раскалялся и шипел, как сковорода. Ругательства тоже не представляли проблемы – рыночная площадь поставляла их в промышленных объемах.
С колыбельными было сложнее. Матери пели тихо, почти беззвучно, и их голоса не порождали эхо, а впитывались в стены, в одеяла, в мягкие макушки детей. Кларе приходилось сидеть на подоконниках, просовывая голову в щели ставен, и ждать, пока хотя бы одна нота отскочит от стекла.
Но настоящей проблемой было прости.
Люди произносили это слово постоянно. Десятки раз в день. Прости, что опоздал. Прости, не заметил. Прости, я больше не буду. Но Клара, сколько ни ловила эти звуки, обнаруживала, что они пустые. Как ореховая скорлупа без ядра. Форма без содержания.
Искреннее прости звучало иначе – Клара знала это интуитивно, хотя никогда его не слышала. Оно должно было весить больше остальных слов. Должно было падать на дно колокола, как камень в воду.
Семь лет она искала.
На восьмой год Клара начала сомневаться.
Может быть, книга соврала. Или дождь написал ерунду. Может быть, она – просто старая ворона, которая сидит в ржавом колоколе, набитом чужим шумом, и тешит себя иллюзией, что занимается чем-то важным.
Она стала реже летать. Колокол остывал. Голоса в нем блекли, теряли интонацию, превращались в неразборчивый шепот.
Однажды ночью, в приступе то ли отчаяния, то ли здравого смысла, клара решила вытряхнуть все содержимое колокола. Покончить с этим. Стать нормальной вороной. Воровать хлеб у голубей, как все приличные птицы.
Она ударила клювом по краю колокола.
Колокол загудел.
Тихо, потом громче, потом так, что задрожали стропила. Все собранные голоса зазвучали одновременно – гнев переплелся с колыбельными, ругательства – со смехом, обрывки признаний – с фрагментами проклятий. И в этом хаосе вдруг проступила мелодия. Не та, которую Клара планировала. Не эликсир. Что-то другое.
Город внизу проснулся.
Люди выходили из домов в ночных рубашках, задирали головы к колокольне и слушали. Они слышали собственные голоса, но не узнавали их. Женщина, которая каждый день кричала на мужа, услышала, как ее крик, смешанный с чьей-то колыбельной, звучит почти нежно. Мужчина, который семь лет назад проорал на площади непечатное слово, услышал, как оно, наложенное на детский смех, превратилось в нечто комичное и жалкое.
И один старик – тот самый пьяный кузнец, который украл язык колокола и с тех пор не мог себе этого простить, – стоял внизу и плакал.
Прости, – сказал он.
Не колокольне. Не церкви. Не Богу. Самому себе, может быть. Или городу. Или никому.
Клара услышала, как это слово поднялось вверх, тяжелое и горячее, как расплавленный металл. Оно не отразилось от стен. Не стало эхом. Оно влетело прямо в колокол – и тот замолчал.
Наутро жители обнаружили у подножия колокольни маленькую медную бутылку, запечатанную черным пером. Никто не решился ее открыть. Ее передали аптекарю, аптекарь – священнику, священник – бургомистру, бургомистр поставил ее на каминную полку и забыл.
Бутылка стоит там до сих пор.
А Клара? Клара исчезла. На колокольне остались только перья и странный запах – как будто кто-то жег старые письма. Одни говорили, что она улетела. Другие – что она и была колоколом. Третьи – что она никогда не существовала, а звуки в ту ночь издавал ветер, который запутался в стропилах.
Но иногда, в тихие вечера, когда город затихает и звуки дня начинают умирать, кто-нибудь из горожан поднимает голову и видит на крыше ворону. Обычную ворону. Которая сидит неподвижно и слушает.
И если вы тоже прислушаетесь – по-настоящему прислушаетесь, – вы услышите, как ваш собственный голос, сказавший что-то важное, отражается от стен, слабеет, тает...
... и кто-то подхватывает его прежде, чем он исчезнет навсегда.
А бутылку – если вам интересно – открыли в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Внутри оказалась тишина. Абсолютная, плотная, осязаемая тишина, которая вытекла и заполнила комнату, и бургомистр не слышал ничего три дня. Потом тишина рассеялась, но каминная полка с тех пор не пылится. Никто не знает почему.
Хотите еще сказочку?
автор:
|
читайте также: |
Комментарии
Комментариев пока нет. Желаете написать первый?
ваше Имя или Ник
Комментарий
