Медведь-астроном и медный самовар

Сказка о том, как любопытство до звезд доводит

Жил в одном дремучем лесу медведь по имени Потап Потапыч. Был он медведь основательный, бурый до невозможности, с пузом, которое при ходьбе качалось, как церковный колокол на Пасху. Любил он три вещи: мед липовый, сон долгий и – вот тут начинается странное – чай.

Да не просто чай из лужи, как другие звери пили, а настоящий, из самовара.

Самовар ему достался случайно. Как-то осенью шел Потап Потапыч мимо деревни Кривоколенной и увидел: стоит у забора медный самовар, выброшенный. Бок помят, кран погнут, а труба – длинная, тонкая, задиристая – торчит в небо, будто палец, который грозит тучам.

– Вещь! – сказал Потап Потапыч, а это было первое слово, которое он произнес в жизни.

Самовар он уволок в берлогу, бок выправил лапой, кран подогнул зубами, и стал каждый вечер кипятить чай. Заваривал чабрецом, иван-чаем, а когда хотелось покрепче – сосновой хвоей. Сидел, прихлебывал из блюдечка (блюдечко тоже украл, но это уже другая история) и смотрел, как из самоварной трубы идет пар.

И вот однажды случилось.

Была ночь поздняя, октябрьская, черная, как дно чугунка. Потап Потапыч допил чай, перевернул блюдечко (примета такая – к хорошему сну), и уже собирался храпеть, как вдруг заметил: самовар остыл, пар кончился, а труба – гудит.

Тихо так гудит, тонко, будто кто-то далекий поет колыбельную на незнакомом языке.

Потап Потапыч – медведь, как уже было сказано, любопытный. Он наклонился и заглянул в трубу одним глазом.

И обомлел.

Через трубу, как через подзорную трубу (а ведь слова-то похожие, вы заметили? ), он увидел небо. Но не то небо, которое над лесом, с облаками и вороньем. А другое. Глубокое, бархатное, живое. Звезды в нем были не точками, а шарами – золотыми, синими, красными. Они медленно кружились, будто кто-то помешивал их ложечкой в огромной небесной чашке.

– Мать честная, – сказал Потап Потапыч (это было его второе в жизни высказывание, и оно было по делу).

Он прижался глазом плотнее. Звезды приблизились. Между ними плыли миры – не планеты, нет, именно миры, каждый со своим характером. Один был похож на каплю меда – теплый, янтарный, и, кажется, даже пах липой. Другой – на старую подушку, мягкий и серый, и Потап Потапыч почувствовал, что на этом мире можно спать вечно и никогда не проснуться, и это было бы не страшно, а уютно. Третий мир был маленький, зеленый, и на нем росла трава такой невозможной свежести, что у Потапа Потапыча заслезился глаз.

Он смотрел всю ночь.

Наутро Потап Потапыч был другим медведем.

Он ходил по лесу рассеянный, натыкался на деревья (раньше они натыкались на него), забыл, где спрятал мед, и – самое тревожное – не стал ловить лосося в ручье, хотя лосось сам прыгнул ему в лапы.

– Потапыч, ты здоров? – спросила лиса Агафья, которая была в лесу кем-то вроде фельдшера и сплетницы одновременно.

– Я видел другие миры, – ответил Потап Потапыч.

– Белены объелся, – констатировала Агафья и убежала рассказывать всем.

К вечеру о Потапе Потапыче говорил весь лес. Бобры крутили пальцем у виска (то есть лапой у уха, но смысл тот же). Дятел выстучал на березе: «медведь СОШЕЛ С УМА ТЧК ПОДРОБНОСТИ СЛЕДУЮТ ТЧК». Даже старый филин Аристарх, который обычно ни во что не вмешивался и считал всех млекопитающих недоразумением эволюции, прилетел посмотреть.

– Покажи, – сказал Аристарх.

Потап Потапыч подвел его к самовару. Филин заглянул в трубу, долго молчал, потом сказал:

– Ерунда. Оптический обман. Рефракция на медной поверхности. Конденсат создает линзу. Ничего сверхъестественного.

– А миры? – спросил Потап Потапыч.

– Какие миры? Я вижу собственный глаз в отражении. Желтый, красивый, кстати.

И улетел.

Но Потап Потапыч знал, что филин врет. Или не врет, но видит не то. Потому что каждую ночь, когда все засыпали, он снова приникал к трубе – и миры были на месте. Медовый мир стал ближе. На мире-подушке кто-то зажег свечу. А зеленый мир – зеленый мир звал.

Как звал – объяснить трудно. Не словами. Не звуком. Он просто тянул, как тянет запах пирогов из чужого окна, когда ты голоден, бездомен и идешь по ноябрьской улице. Только тут тянуло не в желудке, а где-то за ребрами, в том месте, которому и названия-то нет.

Прошел месяц. Потап Потапыч похудел (невиданное дело для медведя в октябре), перестал готовиться к спячке, и однажды совершил поступок, от которого лес ахнул: он помыл самовар.

Начистил его речным песком до такого блеска, что самовар стал как маленькое солнце. Бока сияли, отражая деревья вверх ногами. Кран горел, как золотой клюв невиданной птицы. А труба – труба стала похожа на маяк.

В ту ночь Потап Потапыч вынес самовар из берлоги и поставил на холме – самом высоком месте в лесу, откуда видно было и реку, и деревню Кривоколенную, и далекое поле, и небо от края до края.

Заглянул в трубу.

Зеленый мир был совсем рядом. Так рядом, что Потап Потапыч мог различить каждую травинку, каждый листочек, каждую каплю росы, в которой отражалось что-то – и это что-то было похоже на медведя, смотрящего в самоварную трубу.

– Я иду, – сказал Потап Потапыч (третья и, забегая вперед, не последняя фраза в его жизни).

Он сделал то, что никакому нормальному медведю не пришло бы в голову. Он перевернул самовар трубой вниз, встал на него задними лапами, передние поднял к небу – и полез.

Полез вверх.

По воздуху.

Сначала медленно, будто по невидимой лестнице, потом быстрее – будто по невидимому эскалатору, потом совсем быстро – будто его невидимый великан схватил за шкирку и потянул.

Самовар внизу гудел, как маленький орган.

Лес смотрел.

Агафья-лиса стояла с открытым ртом (а это для лисы – все равно что для человека упасть в обморок). Бобры побросали плотину. Дятел забыл, что стучит. Даже филин Аристарх, который ни во что не верил, сел на ветку и тихо сказал:

– Ну, допустим...

Потап Потапыч поднимался.

Лес стал маленьким, как мох. Река – ниточкой. Деревня Кривоколенная – горсткой крошек. Потом земля стала шаром, голубым и хрупким, как елочная игрушка. Потом и она уменьшилась. Потом исчезла.

А вокруг было небо. То самое, бархатное, живое. Звезды гудели – каждая на свой лад. Медовый мир проплыл слева, обдав запахом пасеки. Мир-подушка проплыл справа, и Потап Потапыч на секунду закрыл глаза – так захотелось спать. Но он держался. Он шел к зеленому миру.

И он дошел.

Он ступил на зеленую траву, и трава была настоящей – мокрой, холодной, пахнущей утром. Он оглянулся. Мир был маленький, не больше лесной поляны, но в нем было все: и ручей, и березка, и малинник, и даже пень, на котором можно сидеть и думать о вечном.

И тишина. Такая тишина, какой на земле не бывает. Не пустая, а полная – как стакан, налитый до краев прозрачной водой.

– Хорошо, – сказал Потап Потапыч.

Он сел на пень. Посмотрел вниз – далеко-далеко, через пустоту, светилась крошечная голубая искорка, его земля. Посмотрел вверх – звезды были близко, как яблоки на ветке, только руку протяни.

И он остался.

А на земле произошло вот что.

Самовар, который стоял на холме, к утру остыл, потускнел и стал просто старым медным самоваром с помятым боком и погнутым краном. Агафья-лиса попыталась заглянуть в трубу, но увидела только темноту и собственный нос. Бобры забрали самовар и приспособили его как часть плотины (он отлично держал воду). Дятел выстучал: «медведь УЛЕТЕЛ ТЧК САМОВАР ОСТАЛСЯ ТЧК ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ ТЧК».

Филин Аристарх долго сидел на холме, смотрел в небо и молчал.

А потом – через неделю, когда ударили первые морозы – звери заметили новое созвездие. Семь ярких звезд, расположенных так, что если соединить их линиями, получался силуэт: большой медведь сидит на пне и пьет чай из блюдечка.

Созвездие появлялось каждую ночь, ровно в то время, когда Потап Потапыч обычно ставил самовар.

Люди из деревни Кривоколенной тоже его заметили. Они назвали его... впрочем, вы и сами знаете, как они его назвали.

Но это еще не конец.

Через год, следующей осенью, молодой медведь по имени Кузьма нашел в бобровой плотине старый самовар. Вытащил, повертел, зачем-то понюхал.

– Вещь! – сказал Кузьма.

Это было первое слово, которое он произнес в жизни.

Той же ночью он начистил самовар песком, поставил на холме и заглянул в трубу.

А из трубы на него смотрел Потап Потапыч – веселый, похудевший, с травинкой в зубах – и говорил:

– Чаю хочешь? Поднимайся. Тут малина поспела.

Кузьма подумал.

– А мед есть?

– Найдем.

– Тогда иду.

И полез.

С тех пор созвездие стало больше на одну звезду. А самовар пропал из плотины. Бобры решили, что его унесло течением.

Но филин Аристарх, который к тому времени совсем постарел и стал видеть даже то, чего видеть не хотел, клялся, что видел: медный самовар плывет по небу, между звезд, и из его трубы идет пар – теплый, чабрецовый, пахнущий так, что хочется жить.

– Рефракция, – говорил он. – Конденсат. Оптический обман.

Но говорил он это тихо, почти шепотом, и при этом улыбался. А филины, как известно, никогда не улыбаются.

Значит, это была правда.

Тут и сказке конец, а самовар и ныне там – между Кассиопеей и Полярной звездой, чуть левее. Если не видите – значит, плохо смотрите. А если видите – значит, пора ставить чайник.

Хотите еще сказочку?